Перед тем, как прочесть эту книгу, постарайтесь отвлечься от всего суетного, попытайтесь сосредоточиться и прислушайтесь к своей душе: достаточно ли готова она к тому, чтобы сейчас, сегодня прикоснуться к сокровенным знаниям, проливающим свет на ваше собственное предназначение в этой жизни и на этой Земле?
И если, с максимальной сосредоточенностью и беспристрастностью взглянув в глубину своего “я”, вы увидите, что ваша душа недостаточно чиста, недостаточно глубока, недостаточно светла,— не открывайте эту книгу! Пусть уж лучше она навсегда останется для вас непрочитанной и закрытой. Потому что книга эта не воскресит мёртвого от рождения и не снимет мутную пелену с не видящих Света глаз. Потому что обращена она только к духовно зрячим, только к поистине живым, только к взыскующим правды и негасимого света,— к тем, кто ради совершенства знания и совершенства духа не убоится самоотверженных усилий, подвижнических деяний и великого самопожертвования!
Итак, пусть ничья нечистая рука да не откроет Закрытую Книгу! И пусть ничей лукавый и недобрый взгляд да не осквернит её сокровенные письмена!

А.С.

ОБРЕТЕНИЕ ЗАКРЫТОЙ КНИГИ

Летом 1989 года я в одиночку совершал путешествие по Горному Алтаю,— одному из последних девственно-чистых мест нашей Земли, ещё не осквернённому грубым и разрушительным вторжением так называемой цивилизации.
Ранним утром 19 июля я оставил за собой пос.Турочак и отправился на юго-восток с тем, чтобы выйти к северной оконечности Телецкого озера. Ко второй половине следующего дня я достиг намеченной цели, миновал посёлок Артыбаш и преодолев еще около 12-15 км, продвигаясь вдоль берега озера на юго-восток, к вечеру устроил привал неподалёку от северо-западной границы Горно-Алтайского заповедника.
Я рассчитывал, заночевав на берегу, на следующий день отправиться на надувной лодке к крайней южной точке Телецкого озера — к устью реки Чулышман, а затем, дождавшись там рейсовый вертолёт, добраться на нём до райцентра Усть-Улаган, после чего выйти на Чуйский тракт и по нему вернуться в г.Бийск.
После ужина я устроился на ночлег возле догорающего костра и, едва дождавшись захода солнца, почти тотчас заснул.
Так как даже в середине лета, обычно очень жаркого в Горном Алтае, в окрестностях Телецкого озера по ночам бывает довольно холодно, я проснулся гораздо раньше, чем предполагал: приблизительно в пять часов утра или около того. Чтобы согреться, я снова развёл костёр, а чуть позже отправился к находившейся неподалёку безымянной речке, пересекающей пляж и впадающей в озеро, чтобы набрать в котелок воды для чая. Возвращаясь с полным котелком к своему костру, я обратил внимание на странного вида белую птицу, парящую в небе над озером. Внешне она напоминала белого сокола — довольно редкую степную птицу, которую я однажды уже видел в Калмыкии. Но мне показалась весьма странной её величина: по своим размерам она превосходила белого сокола в два, а то и в три раза. Каким бы я ни был профаном в орнитологии, я не мог не удивиться тому, что увидел здесь, в горах, типично степную птицу, да ещё и, пожалуй, принадлежащую к неизвестному виду.
Спустя непродолжительное время странная птица, спустившись метров на двадцать ближе к поверхности озера, взмахнула крыльями и, взяв направление на юго-восток, вскоре скрылась на вершине довольно высокой, густо поросшей лесом сопки, где, вероятно, находилось её гнездо с выводком.
Никогда раньше я не видел ничего подобного на Алтае, хотя и бывал там не раз. Мне, конечно, приходилось слышать от местных жителей о разных “чудесах” и в высшей степени невероятных событиях, время от времени якобы происходящих в алтайских горах, особенно в южной части Горного Алтая. Года за два до описываемых событий один молодой алтаец, внук потомственного шамана, сидевший рядом со мной в тряском автобусе, петлявшем по самоубийственному серпантину Чуйского тракта, подробно рассказывал мне и о явлениях “алтайской девы” высоко в горах, и о “большой белой птице, душе Земли”, которую, по его словам, можно увидеть только “раз в сто лет”. Но я никогда особенно не верил во все эти алтайские легенды и мифы, полагая, что большей части из всех этих явлений можно было бы дать вполне естественные объяснения. И вот теперь мой всегдашний скептицизм и моё “здравомыслие”, которое я привык ставить себе в заслугу, были, если и не разбиты вдребезги, то сильно поколеблены. Или я действительно стал свидетелем явления одного из сверхъестественных персонажей алтайской мифологии,— думал я, сознавая при этом всю абсурдность такого предположения,— или же, что было, пожалуй, не менее невероятным, мне посчастливилось увидеть птицу исключительно редкого вида, до сих пор никому не известного.
Чтобы развеять эти сомнения, я принял решение ещё до полудня подняться на вершину этой сопки, или, сказать точнее, небольшой горы, на которую, если довериться своему зрительному восприятию, якобы опустилась гигантская птица: если то, что я видел, происходило в реальности, то там, на вершине, должны были остаться какие-то материальные свидетельства происшедшего, например, гнездо с птенцами или остатки пищи.
Согреваясь горячим чаем, я сидел у костра до тех пор, пока солнце не поднялось над горами, а затем, умывшись озёрной водой и сложив все свои пожитки в рюкзак, отправился в тайгу, пытаясь выйти на какую-нибудь тропу или найти русло горной реки, которое помогло бы мне совершить это довольно трудное восхождение.
Вскоре я наткнулся на источник, берущий начало у основания почти отвесной скалы, испещрённой всевозможной шаманской символикой: это был один из тех бесчисленных родников с кристально-чистой ледниковой водой, которые глубоко почитаются коренными алтайцами, видящими в них обиталища горных духов. В одном месте русло источника было углублено и расширено, образуя таким образом нечто вроде лунки, дно которой было сплошь усеяно монетами самого разного достоинства,— от одной копейки до полтинника: эти деньги являлись подношением божеству, живущему в источнике, от которого взамен, вероятно, ожидали удачи на охоте или хотя бы благополучного возвращения из тайги. Рядом с родником росло небольшое деревце, не более полутора метров высотой, к ветвям которого было привязано множество белых, отчасти уже истлевших матерчатых лоскутков: каждый из них, насколько мне было известно, означал, что человеческая просьба была услышана и исполнена, в честь чего благодарным алтайцем и был привязан к дереву ритуальный лоскуток.
От источника, на дно которого и я бросил свою монетку, я вышел на едва приметную тропу, которая вскоре вывела меня к руслу одной из тех горных рек, которые существуют только весной, во время таяния ледников, а к середине лета превращаются в довольно жалкий ручей, вяло стекающий вниз со своих отвесных каменных порогов, похожих на гигантские ступени какой-то фантастической лестницы, проложенной по дну ущелья с восточных предгорьев — до берега Телецкого озера.